Терней
ГЛАВНАЯ  
27.06.2017
Люди из моего детства Версия для печати
Написал Administrator   
20.04.2011

Уже давно, а точнее, с ноября прошлого года,  у меня лежит отдельно статья Виктора Выголко в «ВТ» про странного человека, жившего в Тернее в конце 30-х годов, – он ещё играл на гитаре полонез Огинского. Прочитав её, я тоже вспомнила 1939 год, когда мы сюда приехали.
Так же и мы в детстве бегали, купались, лазили по сопкам, взбирались по кручам. А заводилой была ставшая впоследствии моей очень близкой подругой Дуня Григорьева. В семье было две Дуни – маму звали Дусей, а её – Дуня, пока она не повзрослела. Вот как раз она и водила нас на экскурсии. Их семья приехала раньше нас. Дуня уже здесь освоилась.
У нас там, где мы раньше жили, почти у Каспия в дельте Волги, были равнина и ковыльные степи, где по ночам горели костры. Там цыгане ставили свои шатры, а иногда то были кибитки табунщиков, казаков. А здесь – сопки, мы их сначала называли «горы».

Вот эта самая Дуня карабкалась наверх по склону, а мы, стоя внизу распадка, следили за ней со страхом. Но потом прошли курс с её помощью и перестали бояться. Дуня научила нас различать травы, которые можно есть. Это щавель, кислица, какая-то пучка (она чем-то сильно пахла, я к ней так и не привыкла). В те годы мы были полуголодные, да ещё приехали осенью. Картошки было только то, что выделил колхоз.
А когда подросли – прижились, присмотрелись. Теперь вспоминаю всё прошедшее, и оно перед глазами проходит, как в кино. Я думаю, много здесь по сёлам было таких неизвестных одиноких людей. Я уже писала про одного такого, Нечаева, он жил у нас в Джигите, работал на пасеке. Обычно-то люди сюда ехали целыми семьями, а такие вот жили, как отшельники. Помню ещё одного, мы его звали дядей Васей, фамилия у него была Орлов. Жил он в бараке, в маленькой, закоптелой комнатке. Одежда, сколько мы его видели, на нём всегда была одна и та же. Говорили, что когда зимой были холода, он натапливал печь, под утро она остывала. Тогда он накладывал дрова на плиту, чем-то застилал и спал на ней. Ведь бараки были уже старые, а окна большие, через них всё тепло выдувало. Был ещё топчан, но на нём ничего не было.
Занимался дядя Вася починкой обуви. Люди несли ему сапоги-валенки. За починку часто платили бражкой. А может, и какие-то деньги давали. Он нигде больше не работал, частенько был пьян.
И вот однажды наша вездесущая ребятня во главе с Дуней заглянула в его комнату. Дядя Вася что-то мурлыкал себе под нос, то есть пел. Нас он не прогнал, разговорился с нами. Сказал, что может не только петь, но даже играть на гитаре. А Дуня ему говорит: «Дядя Вася, а ты можешь играть на мясорубке?» Он, смеясь, ответил, что может.
Но вот прошли годы, мы повзрослели. Дядя Вася как-то исчез из нашего поля зрения. Говорили, что его отвезли в дом престарелых. Он уже стал вести себя непристойно, особенно выпивши, когда проходили митинги в праздники на площади.
И теперь вот, вспоминая своё детство и дядю Васю, я про себя отмечаю: а ведь он по всем статьям был не из простых. Был строен, подтянут, что-то было в нём благородное – даже при таком наряде. Тогда мы над ним подшучивали и дурачились; а я ведь и тогда, а тем более потом, вспоминая его руки и пальцы, отмечала, что они были не как у рабочего, хоть и плохо вымытые. В них виделась былая интеллигентность, и когда-то они были, видимо, холёные, не такие, как, скажем, у Нечаева. Тот был мужик-увалень, и руки его знали мужской труд.
А ещё как-то, сбегав искупаться на Александро, так называлась заводь от Поморки, мы шли мимо колхозной конюшни, где рядом протекала река, и рос на песке шиповник, это на краю деревни. Вот около этой конюшни сидел на корточках замшелый дед, рядом горел костерок, на нём стоял чугунок; и старик, что-то помешивая в нём, исподлобья смотрел на нас сквозь спутавшиеся волосы и нависшие брови. Общего мрачного впечатления добавляла ещё мохнатая борода. Всё это было как бы единое целое. И как всегда мы спросили Дуню, кто это, и она сказала, что это дед Махневский. Может, всё это она придумала.
Помню рассказ тёти Капитолины Колбасиной (это сестра бывшего председателя «Огней» Бориса Евдокимовича Кириллова и мама бывшей заведующей отделом ЗАГС Любови Ивановны Евсеевой). Она мне рассказала, что когда они жили в Ключах, к их отцу приходил старик, и они с ним общались. Старик жил в Джигите, около моря. Но однажды его долго не было, и отец забеспокоился, говорит: «Пойду-ка я его проведаю. Может, приболел». Когда он туда пришёл, а жил старик в вырытой землянке, то увидел, что тот лежит на лавке в белой рубашке, сложа руки, а рядом не догоревшая свеча. Колбасин там же его похоронил.
Мы часто, повзрослев, ходили туда за белой глиной для побелки. Копали на поляне над морем, и я не раз обращала внимание на столбик среди этого поля. Он был не выше полуметра над землёй, и верх его был выделан, закруглён очень гладко. А когда в детстве мы бегали туда есть ватник (там его было целое море), может, не раз пробегали возле него, но как-то не обращали внимания.
Это очень красивая поляна между Егоровым мысом и Сапун-Горой, видимо, её так прозвали потому, что уж больно она высока. По ней шла тропа, по которой ходили от Тернея вдоль моря. Она же была и солдатской тропой, начиналась от самой Поморки за селом, где когда-то горели пионерские костры. От неё через болото был деревянный настил, потом небольшой лесок, а за ним открывался очень красивый вид на большую голубичную поляну. И – вид на море вплоть до горизонта, где всходило солнце, где начинался день. Вот это и есть Иноковая падь.
Вспоминаю детство, цветущие поля, между которых  все четыре километра мы шли отрядом с учителями с песнями «Взвейтесь кострами, синие ночи!» и про юного барабанщика, с баночками на колхозные капустные поля – собирать букашек, «божьих коровок». А позже шли на пасеку Журавлёва, где все садились вдоль говорливого ручья, и пасечник нам выносил целый тазик медовых сот, и мы их жевали, запивая родниковой водой.
Всё у нас как-то крутились, дети и взрослые – все на виду. С учителями готовились к праздникам, взрослые убирали дома, дети – улицы посёлка. Все были чем-то заняты. Вечерами играли в прятки. Взрослые, когда было свободное время, играли в лапту, даже женатые. Всё это было и в Пластуне.
А теперь, выйдя на площадь, никого не увидишь, даже страшно становится. Клуб закрыт, библиотеки нет, только памятник над морем, одинокий, как солдат на посту, напоминает, что здесь когда-то было прошлое. Иногда кто-то приносит к нему цветы… Но об этом в следующий раз.
Лидия АФОНИНА
 Материал взят с сайта "Вестник Тернея"
Последнее обновление ( 20.04.2011 )
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

< Пред.   След. >
Рейтинг@Mail.ru quajo      
               
               
Время генерации страницы: 0.112 сек.